Сомали. Диагноз

'Сомали.Город Босасо на берегу Аденского залива — одна из опорных баз сомалийских пиратов. В местном языке есть слово «калинка» (qalinka), означает «хирург». Так сомалийцы зовут гражданина Украины Владимира Щепетова и его коллег, которые третий год работают по контракту в местной клинике. Недавно к ним отправилась вольная съемочная группа непуганых документалистов во главе с Андреем Молодых. Их фильм будет о том, что любой стране можно поставить диагноз — главное, найти хорошего доктора. Специально для «РР» Андрей написал репортаж — о людях, которых весь мир боится только потому, что не может их понять...

3 мая, Джибути

Джибути — это сосед Сомали, место очередной транзитной пересадки. За нашими переговорами с таможенниками наблюдает молодой белый парень с каким-то бейджиком. Спустя полчаса он оказывается российским консулом, зовут — Олег. «А, так вы за пиратами? — он обреченно вздыхает и пробует шутить: — Я потом за вами туда не поеду, даже не думайте». Мы говорим, что надеемся вернуться сами. Олег обзывает нас экстремалами и приносит еды и воды. Он сам из Томска, в Африке третий год, до Джибути работал в Эфиопии. Я никогда не видел человека, столь страстно желающего вернуться на родину. Мы пугаем его кризисом, он смеется.

Олег сажает нас в свой джип, катает по Джибути, везет купаться в Аденском заливе. На пляже мы болтаем о соблюдении санитарных норм в Африке. Воду не пить, фрукты не есть, стаканы в рот не брать, руки мыть до, после и вместо. Тем временем один из джибутийских парнишек, плескавшихся неподалеку, вылез на камни, повернулся к нам задом и громко нагадил. Волна ласково омыла его темную задницу и понесла дерьмо к нам.

4 мая, Сомали

В городе Харгейсе самолет делает небольшую остановку, минут на двадцать. Сидим на посадочной полосе. Вокруг песок, камни и редкие зонтичные акации. На африканских авиалиниях, как правило, работают либо русские, либо украинские пилоты, поэтому обслуживающий персонал умеет здороваться и материться по-русски. Наш стюард, узнав, что мы из России и направляемся в Босасо, предельно ясно изложил свою точку зрения: «Джибути — зае…сь, Босасо — х…во», после чего сложил палец пистолетом и приставил к виску.

Аэропорт города Босасо — это несколько деревянных будок, гравийная взлетная полоса. Недалеко от нашего самолета носом в песок стоит АН-24, его борта украшает скалящаяся морда снежного барса.

У трапа мы встречаем героя нашего будущего фильма — Володю. Обычный молодой хирург, 35 лет, бывший военный врач, после увольнения из армии работал в Киевском ожоговом центре. В 2007м ему надоело на родине, и он отправился поправлять свое финансовое положение за границу. Агентство по трудоустройству предложило ему горячую вакансию в Босасо, Владимир сразу же согласился. О том, что эта страна — центр пиратства XXI века, он даже не подозревал.

'Сомали.Владимир Щепетов. Хирург. Qalinka

Рядом с Володей стоит крупный лысый бородатый сомалиец лет 50 — мистер Абдирахман. Он отвечает за наше безопасное пребывание в Босасо. Мистер Абдирахман — двоюродный брат доктора Абдисаляма, хозяина госпиталя, где работает Володя. И мистер, и доктор принадлежат к уважаемому клану Иса. Их покровительство — гарантия нашей безопасности. Как выяснится позже, весьма условная.

Мы погружаемся в джип. Мистер Абдирахман с переднего сиденья льет на нас приветственные речи о том, что Босасо — мирный город, населенный очень дружелюбными людьми. Володя спрашивает его, зачем же тогда нас сопровождают два других джипа с шестью автоматчиками? Абдирахман не задумываясь отвечает: «Среди мирных людей встречаются сумасшедшие, которые могут вам как-нибудь навредить». — «Как-нибудь — это как?» Мистер Абдирахман широко улыбается: «Например, они могут бросить в вас камень».

Мы интересуемся, что произошло с тем АН-24, украшенным снежным барсом. Абдирахман делает вид, что не знает.

— Это чатовоз, — отвечает за него Володя. — Они сюда еженедельно летают. Весь город ждет их, как дождя. Этому не повезло — на посадочной полосе случайно оказался камень или кто-то его туда положил… Это же Африка — причины искать бессмысленно.

— Что такое чатовоз?

— Самолет, на котором привозят чат — это местный наркотик, амфетамин, его еще называют кат или кхат. Такие стебельки с зелеными листиками, связанные в пучок, как петрушка. Действие напоминает пару чашек хорошего крепкого кофе. Здесь вокруг него вся жизнь крутится, его жуют все. Но в Босасо чат не растет, потому что тут вообще ничего не растет. Свежак каждую неделю привозят из Эфиопии.

В Босасо живет 400 с лишним тысяч человек. По единственной заасфальтированной улице мы проезжаем город насквозь минут за 20. Домов выше трех этажей не видим. Где здесь помещаются эти 400 тысяч — непонятно. Сам город напоминает поселок дачного типа, построенный на месте открытых каменоломен. Все в пыли и песке. Сверху беспощадно жарит солнце. Воздух дрожит в нескончаемом ознобе. Этому месту сразу же хочется поставить диагноз. Но для этого у нас есть доктор Володя. Он взахлеб рассказывает обо всем, что мы видим. Он соскучился по белым, по языку, по «нашим».

— Видите вертикальные камни справа? Это кладбище. У них нет надгробий с именами и датами. Просто камень. Если вы туда пойдете, то почувствуете еще и вонь: они своих глубоко не закапывают — слишком тяжелая земля. Но меня больше удивляет, как они своих родственников находят.

Наш кортеж заезжает на территорию отеля «Интернешнл Виллидж». Высокий забор с колючей проволокой, блокпост с автоматчиками, внутри тоже ходят несколько бойцов в длинных юбках — масах. Похоже на элитную тюрьму.

Гостиница состоит из нескольких вилл. Внутри комфортно, кондиционеры работают. У нас на вилле три комнаты и просторная meeting room. В ней-то мы и обсуждаем с мистером Абдирахманом наше ближайшее будущее в Босасо.

Снова общие фразы про мир и дружбу. После того как я несколько раз запнулся, произнося «Абдирахман», он предложил называть его Элэй. Спрашиваю у Володи, что это значит.

— Та ничего. Просто погоняло у него такое. Шут его знает. В принципе, он выказывает тебе таким образом уважение, но ты сильно не обольщайся. В этом городе вероятность исполнения обещаний перед иностранцами — 50 на 50. Если что случится, ответ будет один — иншалла! на все воля божья!

По результатам разговора с Элэем мы сильно напряжены. У нас на руках 2500 долларов, а охрана за 10 дней стоит 3300 плюс гостиница 1500. Мы не рассчитывали, что охрана — это постоянная статья расходов, думали брать ее только по мере необходимости. Сидим, смотрим на счет и хотим домой.

Володя советует не раскрывать перед Абдирахманом карты: время — большой фокусник, как-нибудь выкрутимся. Продолжаем улыбаться и обсуждать организационные вопросы. По спине течет струйка холодного пота.

Договариваемся платить за охрану в конце каждого дня — по факту выполненных работ. Благо хозяин гостиницы доктор Камаль денег вперед не просит. В таком режиме нашего богатства хватит на семь с половиной дней.

— Володь, а что с нами будет, если мы не заплатим?

— Я видел, как они не платили, но чтобы им не платили, я еще ни разу не видел. В крайнем случае будем обороняться у нас в госпитале.

Когда все уехали, Серега, наш звукооператор, взял в руки мобильник и негромко сказал: «Сейчас проверим, сколько у нас друзей». С друзьями проблем не оказалось, деньги в Москве нашлись быстро. Но как переправить их в страну, где нет банкоматов и вестерн-юниона, нужно было еще придумать.

5 мая, мирный город Босасо

В 7 утра к нам стучится Ахмед — повар отеля. Он заносит на большом подносе кофейник и лазанью. Сомалийская кухня наполовину состоит из итальянских блюд: паста, равиоли, лазанья, таглиатели — все это следы продолжительного присутствия итальянцев. В меню находим блюдо под названием «Русский салат». Самый обычный оливье. Ни русские, ни украинцы его никогда не заказывают, потому что гадость страшная.

Ахмед называет себя другом Владимира, он рассказывает, что учился на повара в Йемене, где родился и жил, пока отец-сомалиец не переехал со всей семьей в Босасо. Мама Ахмеда — йеменка, и он с гордостью акцентирует наше внимание на том, что он не сомалиец.

— Это сумасшедший народ. Не стоит им доверять.

Лазанья пропеклась плохо. Зато кофе отличный.

Элэй приехал за нами ровно в 8 утра. Солнце уже поднялось довольно высоко — выстоять на улице дольше получаса невозможно. Едем в госпиталь на сеанс общения с доктором Абдисалямом, двоюродным братом мистера Абдирахмана. На следующий день он уезжает в Лондон — там собирается рожать его жена.

'Сомали.В руках у этого парня примерно 8 долларов. Он не меняла, просто ему действительно некуда эти деньги положить

Доктор рассказывает, что свой госпиталь он открыл в 2005 году, на его создание у него ушло год и три месяца. Россия и республики бывшего СССР — один из главных источников дешевых и грамотных специалистов. Есть ли в Босасо бесплатные клиники? Нет.

— Если у человека нет денег, вы ему помощь не окажете?

— В Босасо много людей, которые не могут позволить себе лечение. Как правило, они собирают деньги в течение какого-то времени, либо им помогают родственники.

— А если денег все-таки нет?

— Каждый старается решать свои проблемы в меру своих возможностей. Например, можно расплатиться верблюдами.

— Что вы сделаете, если узнаете, что ваш пациент — пират?

— Для нас он прежде всего клиент и пациент.

— Говорят, в Босасо их много?

— В Босасо пиратов нет. Это мирный город с мирными жителями, — заводит доктор Абдисалям традиционную местную мантру для иностранных журналистов. — Конечно, из-за низкого уровня жизни здесь много криминала, но по улицам Москвы или Нью-Йорка ходить тоже небезопасно.

— Но у нас не надо ходить с автоматчиками, чтобы чувствовать себя спокойно.

— Это временные меры. Лет через 5–10 все будет по-другому.

Одновременно со съемками мы пытаемся решить проблему с переводом денег за охрану и проживание в этом мирном городке. Володя говорит, что это можно сделать через Дубай. Оттуда эмиссар местного банка доставляет их собственноручно. Но таким путем они будут идти недели две, не меньше. А наш бюджет истощится через 7 дней.

Решаем переправить деньги в Джибути Олегу из консульства, попросить, чтобы он уговорил летчиков доставить их сюда в конверте, встретить летчиков в аэропорту под предлогом съемок самолета, идущего на посадку, а там упасть в ноги летчикам и благодарить их до конца жизни. Такой план.

А пока мы сидим в жилой комнате доктора Сергея (травматолог) с доктором Владимиром (наш герой, хирург) и доктором Николаем Ивановичем (лор), отмечаем нашу встречу бутылкой виски, вином и жареной рыбой-меч.

Травматологу Сергею уже за пятьдесят, он очень хороший рассказчик, поэтому представляет всех краткими резюме.

— У меня это второй заход после Ливии, у Владимира Витальевича первый, а Николай Иванович уже со счета сбился — он лет 25 в бегах зарубежных. С Юго-Восточной Азии начинал при Советском Союзе, во Вьетнаме был — в общем, надо будет его подпоить и разговорить, не пожалеете.

И он аккуратно подпаивает коллегу, не забывая о себе.

— Откуда алкоголь в мусульманской стране?

— Из Эфиопии. Летчики привозят вино в бутылках, которые им потом надо вернуть. В этой стране их никто не производит, поэтому во время каждой покупки надо сдавать тару.

Доктора живут на третьем этаже госпиталя, у них на четверых три комнаты и общая кухня. В одной живет гинеколог Оксана, в двух других — мужчины. За окном видно здание, обнесенное двойным забором. На пыльном дворе стоят джипы с символикой ООН.

— Здесь это не самая популярная организация, — объясняет Владимир. — Их смертники недавно взрывали. Как шарахнуло, я думал, окна вылетят. После этого всю центральную улицу укрепили, блокпосты поставили, ровно неделю на них посидели часовые, а потом все снова расслабились.

В пять часов начинает садиться солнце и немного спадает жара. Мы стоим на крыше госпиталя — это своего рода прогулочная площадка. Жизнь этих людей в Босасо — обычный домашний арест.

В полшестого мистер Абдирахман звонит и напоминает, что пора домой. Оператор Костя упирается: ему нужен закат. Оксана говорит, что это бесполезно. В шесть начинается главная молитва, и если охранники на нее не успеют, то не попадут в рай. А те, из-за кого они не попадут в рай, станут им врагами. Мы быстро собираем вещи. Слышно крик муэдзина.

«Интернешнл Виллидж». После вечерней молитвы сидим напротив мистера Абдирахмана и пытаемся ему объяснить, что два дня мы будем обрабатывать материал, поэтому машины с охраной в эти дни нам не нужны. Это, конечно, липа, но мы любой ценой пытаемся сократить сумму выставленного нам счета. Элэй говорит, что поговорит с шефом и постарается решить вопрос. Тоже липа.

Учитывая, что Олег из Джибути согласился на нашу авантюру с передачей денег, день заканчивается неплохо.

6 мая, рынок, первая операция

7 утра. На столе яичница и кофейник. Как можно глазунью приготовить невкусно — это тайна Ахмеда. Зато кофе, как обычно, на высоте.

Мистер Абдирахман сообщает, что за машины придется платить, даже если мы их не используем. За ночь он придумал отмазку: транспорт ведь может перекупить кто-нибудь другой, и тогда наши съемки сорвутся. А для него очень важно, чтобы мы сняли фильм о мирной жизни в Босасо. Мы устаем спорить. Молча смотрим в окна.

Скорость движения машины по городу не превышает 20 км/ч. Дороги ухабистые, улочки узкие. Если первому и последнему джипам закрыть дорогу грузовиками, то мы окажемся в ловушке. Именно так в Босасо недавно похитили то ли немецких, то ли английских журналистов: наивные ребята просто решили поменять охрану в последний день.

'Сомали.Рыбный рынок Босасо. Страшная вонь осталась за кадром

Рыбный рынок. Сюда доктора ездят в свой выходной, по пятницам, за дарами моря. Местные рыбаки — те самые парни, про которых СМИ всего мира возмущенно говорят, что у берега они рыбаки, а в море пираты, — сидят на бортах длинных продолговатых лодок и болтают ногами. Вокруг потрошителей рыбы собираются покупатели и рои мух. Первые прицениваются к свежим кускам, вторые на них присаживаются. Целиком никто не берет: холодильники здесь роскошь. Покупка совершается на глаз — весов нет совсем. Также никто не пересчитывает толстые котлеты пунтлендских шиллингов: пачка толщиной в два пальца равна одному доллару. То, что половина этой пачки может быть фальшивой, просто отпечатанной на принтере, никого не беспокоит. Зато к долларам относятся с пиететом. Но принимают только банкноты нового образца, старую вежливо просят заменить.

Однажды украинские врачи пришли сюда за покупками. Рыбы было очень мало — ни обычных скатов, ни акул, ни мечей. Зато на берегу лежала огромная морская черепаха. Рыбаки сидели на ее панцире и не знали, что с ней делать. Володя спросил, сколько стоит. 10 долларов. Доктора заплатили и, как старый автомобиль, затолкали зверя в море. Там черепаха ожила, махнула ластами и скрылась. Рыбаки тут же поставили врачам диагноз: психи.

Звонит Владимир: «Ребят, вы же хотели посмотреть операцию? Приезжайте».

Лампа, операционный стол, два окна, к стеклу прилеплен рентгеновский снимок. На столе лежит девочка лет 10. Она плачет и молится. Костя показывает ей фокус с исчезновением пальца. На секунду она замолкает, потом снова начинает плакать. Рядом стоят медбрат Мухаммед (Муха) и медсестра Саида в белом хиджабе. Оба молятся.

'Сомали.Украинские хирурги оперируют сомалийскую девочку. На заднем плане медбрат Мухаммед по кличке Муха

В операционную входит доктор Сергей — это его пациентка. Владимир ему ассистирует. Операция простая: у девочки был перелом бедра, доктор Сергей установил ей стальную пластину, чтобы кость срослась, — теперь надо ее снять. Анестезия уже подействовала, девочка спит.

Мухаммед дезинфицирует участок будущего надреза. Как человек непьющий, он спирта не жалеет.

— Хизмия, — говорит Владимир и поясняет: — По-арабски это значит «с богом, пора!».

— Как эта девочка получила перелом?

— Я еще не настолько знаю язык, да лучше и не спрашивать. То, что обычно отвечают на этот вопрос, всегда неправда.

— Почему?

— Никто не хочет иметь дело с полицией.

— С какими травмами вы здесь чаще всего сталкиваетесь?

— Автомобильных увечий мало, потому что дороги здесь ни к черту и скорости маленькие. В основном или с гор падают, или стреляют друг друга, или режут.

— Здесь каждый мужчина имеет оружие, — продолжает разговор Сергей. — ТТ пятьдесят лохматого года или ПМ венгерский. Или нож. Видели табличку у входа в госпиталь «No Guns»? Любые конфликты здесь приводят к травмам двух типов: огнестрелы и ножевые.

— Ножевые характерны для женщин, — подхватывает Володя. — Они когда между собой дерутся, у них ножи в ходу. А еще любят камушки бросать. Винтовочных ранений много, пистолетных, автоматных. Есть у них здесь и крупнокалиберные пулеметы, но такие раненые не поступают — видимо, уже нечего везти.

Операция закончилась. Девочку перекладывают на каталку для транспортировки в палату.

— Как прошла операция?

— Как прошла? Началась и закончилась.

7 мая, госпиталь

Утро началось паршиво. Позвонил Олег и сказал, что сегодня рейс до Босасо отменен. Следующий только в понедельник.

В понедельник у нас будет ровно 6 долларов.

Ахмед расставляет чашки и жалуется на нашу охрану: «Они только что взяли по бутылке воды и сказали записать на ваш счет. По-моему, это очень нечестно».

Бутылка стоит доллар. У нас шесть охранников. Итого: в понедельник мы на нуле.

— Забей, Ахмед.

— Что?

— Не обращай внимания. Иншалла!

Ахмед понимающе кивает и обнажает белый ряд зубов.

Появляется мистер Абдирахман. Он напоминает нам, что охрана работает с 8 до 17.30 плюс сиеста с 12.00 до 16.00. Мы даже не спорим. Вариантов все равно нет. Да и толку от этой охраны мало: если на нас всерьез нападут, то все эти SPU (special protect unit), скорее всего, разбегутся. С другой стороны, они хотя бы разгоняют толпы зевак, которые нас окружают, как только мы выходим из машины.

Владимир с Оксаной приглашают нас на обед в ресторанчик «Камбала», который находится в двух минутах ходьбы от госпиталя, как раз напротив местного Министерства обороны. Недавно это министерство взрывали смертники — за то, что те провернули какую-то операцию против пиратов.

Внутри «Камбалы» стены разукрашены гастрономическими натюрмортами: жареная рыба, арбузы, манго, рис, паста, омар. В Босасо вообще оригинальный подход к рекламе: вместо билбордов используется вся поверхность здания, рисунок наносится краской, слоганов нет, зато товар всегда изображается до мельчайших подробностей — наверное, из-за неграмотности населения. Например, на автосервисе будут старательно изображены автомобильные свечи, мосты, тормозные колодки и т. д. Огромные шприцы с вытекающими из иглы каплями лекарства — это аптека. Дома, на которых изображены детские ножки с красным пятном в паховой области, предлагают услуги по обрезанию. Все рисунки выполнены яркими красками в едином лубочном стиле. Каждый рисунок подписан автором. У нас эта живопись легко сошла бы за масштабный арт-проект.

— Раньше в «Камбале» был другой хозяин, — рассказывает доктор Володя. — Но у него случилась трагедия: сына подстрелили местные полицейские. Он нарушил виртуальные границы какого-то владения. Полицейский снял автомат и дал очередь по кабине. Я его подлечил, но ему надо было ехать восстанавливаться к нейрохирургу в Эфиопию. Вот хозяин и продал «Камбалу».

Маленькие упитанные мальчуганы — дети нового хозяина — серьезно поясняют нам, что на них объективы наводить нельзя. На самом деле им приятно внимание фотографа, но они будут полчаса ломаться, а потом сами предложат их сфотографировать — за три дня мы уже выучили эту манеру поведения. Здесь все умеют отказать, сказав «да», и точно так же соглашаются на что-то, для начала отказавшись. Сразу ничего не решается.

Гинеколог Оксана — единственная белая женщина в Босасо. Она не носит хиджаб и на пляже, по пятницам, загорает в купальнике. По местным меркам это сексуальный терроризм и злостное нарушение законов.

— Когда я приехала, мне настойчиво предлагали хиджаб, — рассказывает отважная женщина. — Говорили: «Это же очень красиво! У нас это большой респект!» Но я мягко объяснила им, что для мусульман это, может, и безумно красиво, только я — христианка и традиционные исламские одежды в силу своих убеждений носить не могу. Пока меня терпят.

Оксана еще и единственная белая женщина во всем мире, которая судится с сомалийской системой здравоохранения. Дело в том, что на предыдущем месте работы — второй госпиталь Босасо — ей не выплатили оговоренных в контракте денег. Обращаться в суд в стране, где нет ни единой государственности, ни общей законодательной системы, — это нонсенс. Кроме того, женщина в Сомали не может сама представлять свои интересы в суде. Но Оксана нашла людей, которые согласились судиться за нее, и решила бороться. Первый процесс она уже проиграла и теперь ожидает кассационного рассмотрения. И хотя исход дела предрешен, врожденное чувство справедливости не дает женщине успокоиться.

Едим рыбу, разговариваем о взаимоотношениях между мужчинами и женщинами, запиваем все это соком манго.

— Володь, а с тобой местные тетки кокетничают?

— О! Я за него расскажу! — не по-мусульмански перебивает доктора Оксана. — Девушка тут была одна, очень интересная. Она ко мне пришла — якобы на прием. Я ей: «Что у тебя болит?» — «Ничего не болит, я хочу познакомиться с твоим братом. Ну который там внизу сидит. Очень он мне нравится». Спросила, женат Володя или нет. Я была в шоке. Все местные уверяют, что сомалийские девушки очень скромные и стыдливые, о своих желаниях не говорят. А тут все желания были налицо.

— Маленькая деталь, — наконец-то ухитряется вставить слово Володя, — у нее были бакенбарды и вес на 10 кг больше моего.

Приносят огромные порции риса с рыбой.

— Мы не отравимся?

Доктора смеются и принимаются за еду: «Иншалла!»

8 мая, выходной

Ночью в госпиталь поступили сразу три пациента с огнестрельными ранениями. Владимир уехал от нас в час и до сих пор работает. Выходной у него не задался. В перерыве между операциями — звонок:

— Мне тут пациента привезли — местные говорят, что пират. Можете еще успеть, я как раз сейчас буду из него пулю выковыривать.

Говорим об изменениях Абдирахману. Он хмурится.

Операционная. На столе мужчина. Спина рассечена по пулевому каналу. В госпитале есть рентген, но человек, который обучен им пользоваться, сейчас отсутствует. Приходится доставать пулю без снимка.

— Чего-то зачастили с пулевыми, — говорит Владимир, готовясь к операции. — Видимо, у них началось какое-то сезонное обострение. Этот мужик легко отделался, совсем ничего не задето. Был бы снимок — я бы ему и шрама не оставил. Ничего, зато будет чем красоваться перед товарищами по оружию.

Володя просит медбрата Мухаммеда переключить какой-то прибор. Тот смотрит на доктора, потом на свои руки в перчатках, снимает тапочки и пальцами ног переключает тумблер. Владимир смеется:

— Вот это истинный сомалийский стиль! Думаете, он свои акробатические навыки демонстрирует? Нет, он о стерильности печется. У него логика простая: руки остались в перчатках, значит, все нормально. Спасибо, Мухаммед!

Медбрат смущен. Он, как и все сомалийцы, в глубине души скромен и стыдлив, поэтому не знает, куда пристроить свое тонкое двухметровое туловище. Заходит за операционную лампу и задевает провод. Лампа заваливается. Мухаммед ловит ее и ставит на место.

Владимир, не отрываясь от работы: «На манеже — медбраты-акробаты».

Последний шов наложен. Саида с Мухаммедом помогают перевязать пирата. Потом его кладут на каталку и вывозят вперед ногами.

— Я им говорил про наше поверье, но они не слушают, — говорит доктор, снимая перчатки. — Ну шо? На море?!

'Сомали.Старые Toyota Mark II — самый распространенный транспорт на улицах Босасо. Но и они по карману только зажиточным сомалийцам

Медбратия садится в «скорую». Машина не заводится. Вокруг сразу же собираются люди. Здесь обожают события. Сначала толпа долго кричит о чем-то водителю. Потом один человек начинает толкать автомобиль. Минут через пять присоединяются другие. Метров через 50 машина заводится. Тем временем один из посетителей кафе у госпиталя начинает сдавать задом. Сомалийцы машут водителю руками, но задний бампер неумолимо приближается к нашим дверям. Бум. Вокруг счастливые лица. Впечатлений у них теперь — до конца недели. Никто никого не расстреливает, к ДТП здесь относятся философски. Минут пять поорали друг на друга и разъехались.

По дороге заезжаем на овощной базар — единственное место в городе, где на прилавках есть растительная альтернатива чату: арбузы, бананы, папайя, картошка, лук — все из Эфиопии. За доллар наливают 8 кружек свежевыжатого сока. Очень вкусно. Смущает только жуткая антисанитария: мухи, пыль и полумытые стаканы. Продавец соков работает с апломбом бармена. Он красиво отвинчивает краники пластиковых бочонков, делает миксы, добавляет какой-то сироп и лед.

Совсем другие впечатления — в мясных рядах. Козлятина и верблюжатина лежат и на прилавках, и прямо на земле — в пыли и грязи. Запах убийственный. Мухи не слетают с торговцев, даже когда они двигаются. Легкие порывы ветра смешивают в воздухе различные пряности, воздух становится цветным и фактурным. Как будто рядом с тобой гуляют призраки, которые то и дело меняют свою форму. Откуда-то из-под прилавка молча выползает еще слепой котенок. Рядом с ним опускаются ноги прохожих, каждая может раздавить, но ему чертовски везет — потому что он сам страшнее черта. Он ползет, ползет и исчезает под инвалидным креслом местного юродивого. Этот котенок в Босасо столько же дней, сколько и мы, но он уже умеет выживать здесь без охраны.

Пустынный ландшафт города сразу же переходит в море. Берег погребен под мусором. В тени верблюжьих черепов прячутся крабы: стоит пнуть ногой мертвые кости, как все оживает, начинает бегать и суетиться.

'Сомали.Кто сидит в этих лодках, рыбаки или пираты, знают только они сами

Вода в Аденском заливе почти горячая. Плывем до ближайшего кораллового рифа. Плывем. Наша охрана напрягается, когда мимо проплывает рыбацкая лодка. После купания сидим на берегу и запускаем плоские скелеты скатов в воду.

— Володь, а сомалийцы, по-твоему, — жестокий народ? Их вообще полюбить за что-нибудь можно?

— Я бы не сказал, что жестокие. Дурные, это да. Они очень жизнерадостные фаталисты, у них хороший иммунитет и жизненная стойкость. Очень ценят семейные и клановые отношения. С ними можно сотрудничать, их можно лечить, им можно помогать, но полюбить — это надо постараться.

— Они на тебя как-нибудь влияют? Ты меняешься?

— Мне 35 лет. Я в том возрасте, когда человек с каждым годом меняется. Это практически параллельный мир — разумеется, он меняет меня. Но сказать как, я пока не могу. Наверное, станет ясно, когда вернусь домой. Я точно стал спокойнее. Здесь вообще избавляешься от суетливости и начинаешь проще воспринимать вещи, которые раньше казались жуткими.

— По чему ты больше всего скучаешь?

— Тут нет алкогольного пива — только безалкогольное. Ну а если серьезно — как ни странно, я капитально соскучился за дочкой. Даже не ожидал от себя такой отцовской прыти. Но прям очень-очень сильно.

9 мая, тюрьма и школа

Ахмед, ты знаешь, какой сегодня день?

— Суббота.

— Да нет же! Сегодня День Победы! Ты слышал о победе над фашистами?

Ахмед чешет в ухе. У них не принято говорить «нет», потому что можно соврать, ведь он мог когда-нибудь слышать о фашистах, но именно сегодня забыл.

Абдирахман словно знал о празднике — надел военную рубашку и стал вылитым Фиделем. Костя теперь называет его исключительно Элэй Кастро. Команданте цветет от счастья.

Едем в тюрьму смотреть, как содержатся сомалийские пираты — Элэй договорился об интервью с ее начальником. Наверное, его парадный вид объясняется тем, что главный тюремщик — очень уважаемый человек. Въезжаем во внутренний двор. Местные охранники целуются с нашими. Рядом с пластиковыми стульями стоят шалашики из автоматов. Все свои. Не хватает только костерка с кабанчиком на вертеле и охотничьих историй.

'Сомали.Директор тюрьмы Босасо. Справа с микрофоном — наш главный охранник Абдирахман

Над головой начальника тюрьмы красуется герб сомалийского МВД с изображением козла. По мысли местных силовиков, козел — очень хороший охранник своего стада. Шеф — вполне светский человек, ему жарко, он пьет воду и обмахивает себя тетрадкой с именами заключенных. Говорит, что в тюрьме числится около 300 пиратов. Всем грозит смертная казнь. По каким признакам власти распознают их во время облав, понять трудно. Скорее всего, тюрьма — это инструмент борьбы разных кланов между собой.

Проходим на закрытый тюремный двор. За толстой металлической сеткой большая площадка для прогулок. По краям — камеры с заключенными. Сквозь решетки тянутся руки. Когда наводишь на них объектив, руки стыдливо сжимаются в кулак и выставляют средний палец.

— You fuck my wife! — мы догадываемся, что нас пытаются оскорбить, но не понимаем, на что тут обижаться.

— You fuck my wife! — продолжает материть нас парень, чьего лица мы даже не видим.

Похоже, он просто плохо знает английский. По его замыслу это он должен трахать наших жен, но теперь вся тюрьма Босасо думает, что мы трахаем чью-то пиратскую жену. Все, кто стоит рядом, заразительно ржут.

К слову, измены в Сомали — большая редкость. Для обуздания пылких женских сердец в стране практикуется так называемое египетское обрезание: девочке в возрасте 12–14 лет сшивают верхние половые губы. Перед родами шов разрезается, затем накладывается вновь. Владимир по роду своей профессии сталкивается с этим явлением часто и говорит о нем с содроганием.

Многие заключенные тюрьмы Босасо держат друг друга за руки. Точно такие же нежные отношения между парнями мы видели в городе. Это не геи — это братья. Теплые родственные чувства мужчины здесь проявляют еще и смачными поцелуями в губы.

'Сомали.Следующий пункт программы — школа. Она рядом с тюрьмой. Это учреждение оказывается единственным местом в городе, где ощущается запах цивилизации. Конечно, компьютеры в каждом классе не стоят, зато звенят звонки, пинаются мячи и везде появляются любопытные мордочки. Дети с удовольствием спели для нас песни на английском, рассказали, что хотят стать летчиками и учителями. Правда, когда мы уезжали, они все-таки покидали в нашу сторону камушками, но мы уже научились воспринимать это не как акт агрессии, а как обычный призыв к общению.

Школа — единственное место в городе, где можно вспомнить о существовании цивилизованного мира

В «Интернешнл Виллидж» нас ждет очень неприятный сюрприз: пропали 200 долларов. Вызываем хозяина отеля доктора Камаля. Он говорит по-русски, поэтому мы ему аккуратно высказываем все, что думаем по поводу безопасной и мирной жизни в Босасо. Камаль уходит опечаленным. Мы же просто не представляем, как дожить до понедельника: денег на охрану у нас больше нет.

Ночью за окном раздается короткая очередь из калашникова. Все-таки 9 мая закончилось салютом.

10 мая, «самая мирная улица»

Едем на центральную улицу. Команданте утверждает, что это very peaceful street. По краям дороги тянутся бесконечные ряды с чатом. Вдоль улицы громыхают раскрашенные в цветочек грузовики — дальнобойщики. Мужчины разных возрастов сидят на корточках в тени домов и лавок, что-то обсуждают и жуют.

'Сомали.Торговцы чатом. У того, что слева, явный амфетаминовый приход

Первая же съемка лотка с чатом чуть не заканчивается перестрелкой: откуда-то выбегает возбужденный парень, размахивая стволом, наша охрана снимает автоматы с предохранителей.

Самыми спокойными на этой улице оказались те, кто работает. Чистильщики обуви с удовольствием демонстрируют свое умение управляться с щеткой. Грузчики сверкают белоснежными улыбками. Водители сами просят их сфотографировать за рулем. И уж если сомалийцы позируют, то будьте уверены, они состроят самую серьезную физиономию и не будут шевелиться, даже когда вы уже уйдете.

Опаснее всех сомалийские старички. Они выкрикивают проклятия и пытаются зацепить тебя палкой с острым крюком — это местный показатель респектабельности, такие же палки здесь у всех уважаемых людей. Один старик выпрыгивает на нас из толпы с заточкой. Он долго и со вкусом сквернословит, народ аплодирует, на гребне успеха дед точит нож о машину. Новые аплодисменты. Смешно и страшно. Охранники похлопывают нас по плечам и говорят, что все нормально, просто дедушка немного не в себе.

Элэй намекает, что прогулку по мирным улицам пора заканчивать. Мы не сопротивляемся. Наша главная задача — убедить его поехать завтра снимать приземление самолета. Он утверждает, что у него все схвачено: будет нам приземление. В принципе, команданте — нормальный мужик, деловитый, знает толк в верблюдах и очень хорошо умеет решать проблемы. Володя рассказал, как однажды в одиночку он оборонял вход в операционную, когда один из кланов в полном составе пришел поддержать своего старейшину и рвался к столу хирурга. Никто так и не зашел внутрь. Мы прекрасно понимаем, почему он дерет с нас втридорога: жизнь здесь горькая, как чат, а ему очень хочется, чтобы она у него была хоть немного послаще. И если бы не за наш счет — мы целовали бы его в губы и держали за руку.

Вечером приходит в гости Володя и дает взаймы 200 баксов. Чуть позже объявляется посыльный Камаля со счетом за гостиницу, в котором кружком обведено, что доктор Камаль вычеркнул украденную сумму.

11 мая, ангелы в майках

Надоела Африка. Просим Ахмеда заменить его вкусный кофе на чай. Получаем коробку Lipton с надписью not for sale. Гуманитарная помощь здесь продается практически во всех торговых точках, как в России начала 90х.

Аэропорт. Солнце уже поднялось. Как в приключенческих фильмах, на горизонте в дрожащем горячем воздухе показалась точка. Спустя несколько секунд уже можно различить очертания самолета, идущего на посадку. Шасси поднимают одинокий столп пыли, который горделиво оседает на чатовозе, чья судьба — вечно торчать тут носом в песок.

Из окна кабины появляется родное лицо.

— Русские? — кричит пилот.

— Да!

— Денег хотите?

Мы бежим к самолету с камерами, просачиваемся сквозь вывалившихся из салона африканцев, перепрыгиваем через их чемоданы. За неделю в Босасо мы настолько соскучились по людям из внешнего мира, что бросились обниматься. Пилоты отдают нам деньги. Вся команда в белых майках на лямках. Когда смотришь на их спины, кажется, что белые лямки — это сложенные крылья.

12 мая, жуем чат

'Сомали.Боец нашей охраны в беднейшем квартале Босасо. У него за спиной не кучи мусора, а жилища сомалийцев

Элэй завозит нас в квартал беженцев с юга Сомали. Дома здесь сделаны из палок, накрытых тряпками. Наши три джипа смотрятся на их фоне как космические корабли. Желание обуревает лишь одно — поскорее отсюда убраться.

Вечером пришел Володя, выложил на стол мешок с чатом. Сидим, катаем листья в шарики. Жуем. Вкус отвратительный, с таким же успехом можно пойти пожевать листья березы. Но с чатом как с водкой: смысл тут не во вкусовых качествах, а в последующей коммуникации.

— Володь, а ты, как доктор, мог бы поставить диагноз этой стране?

Владимир морщится от чата:

— Угу. Я же говорил тебе: они дети. Дурные дети.

В комнату заходят летчики с огромным арбузом. Еле успеваем накрыть траву рубашкой. Арбуз после горьких листьев кажется верхом блаженства. У нас легкий амфетаминовый приход — много суетимся не по делу. Заглядывает болгарская журналистка Лена, она прилетела вчера вместе с летчиками. Мы отвыкли от такого количества народа, говорящего по-русски. Кажется, что вот-вот наступит Новый год.

Лена рассказывает нам, что у ее фиксера есть информация о том, что на группу журналистов из России готовится покушение. Праздничная атмосфера сразу улетучивается.

— Вы меня спрашивали о диагнозе, — продолжает Владимир, когда летчики уходят. — Это страна, которая лишена стремления к совершенству. С нашей точки зрения, они ненормальные. Но разве про нас, приехавших сюда, можно сказать, что мы нормальные? Или можно назвать нормальными обстоятельства, из-за которых мы здесь?

13 мая, возвращение

Снова Харгейса. Мы страшно испугались предупреждения болгарки Лены, но все обошлось. У госпиталя мы попрощались с Владимиром и забрали Оксану — ее контракт в Босасо закончился, она уезжала с чемоданами домой, счастливая и веселая. До Харгейсы мы летели в кабине. Провинция Сомалиленд — отдельная страна. Здесь своя виза, валюта, здесь все спокойней и цивилизованней. Две недели назад мы всех этих радостей не оценили. Для этого надо было побывать в Босасо.

Джибути. Падаем в ноги Олегу. Он смеется и выписывает нам штраф — незапланированный визит к послу.

Москва. Хотим обязательно поцеловать землю, но нас пришвартовывают к рукаву. Нет, у нас все-таки до слез красивая природа. Такой в Африке нет.

Андрей Молодых, Фото: Константин Пальянов для Русский Репортёрвсе для dle
  • Автор: Rimlyanin
  • 29 июля 2009
  • Посмотрели: 3 124
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.